Ez az oldal sütiket használ

A portál felületén sütiket (cookies) használ, vagyis a rendszer adatokat tárol az Ön böngészőjében. A sütik személyek azonosítására nem alkalmasak, szolgáltatásaink biztosításához szükségesek. Az oldal használatával Ön beleegyezik a sütik használatába.

Jerofejev, Venedikt Vasziljevics: Walpurgis-éj, avagy a kővendég léptei (Валпургиева ноч Magyar nyelven)

Jerofejev, Venedikt Vasziljevics portréja
Baka István portréja

Vissza a fordító lapjára

Валпургиева ноч (Orosz)


В трагедии участвуют:

Врач приемного покоя психбольницы
Две его ассистентки-консультантши.
Одна (Валентина)– в очках, поджарая и дробненькая. И больше секретарша, чем ассистентка.
Другая – Зинаида Николаевна, багровая и безмерная
Старший врач Игорь Львович Ранинсон
Прохоров – староста 3-й палаты и диктатор 2-й
Гуревич
Алена по кличке Диссидент, оруженосец Прохорова
Вова – меланхолический старичок из деревни Сережа Кле~ннмпгхель - тихоня и прожектер
Витя
Стасик – декламатор и цветовод
Коля
Комсорг 3-й палаты Пашка Еремин
Контр-адмирал Михалыч
Медсестра Люси
Медсестра Натали
Медсестра-санитарка Тамарочка
Медбрат Боренька, по кличке Мордоворот
Хохуля – сексуальный мистик и сатанист
Толстые санитары с носилками, в последнем акте уносящие трупы

Все происходит 30 апреля, потом ночью, потом в часы первомайского рассвета.

Первый акт

Он же Пролог. Приемный покой. Слева от зрителя – жюри: старший врач приемного покоя, смахивающей на композитора Георгий Свиридова, с почти квадратной физней и в совершенно квадратных очках. По обе стороны от него – две дамы в белых халатах: занимающая почти пол-авансцены Зинаида Николаевна и сутуловатая, на все отсувствующая, в очках и с бумагами, Валентина. Позади них мерно прохаживается санитар и медбрат Борепька, оп же Мордоворот, и о нем речь впереди. По другую сторону стола только что доставленный «чумовозом» (cкорой помощью) Л. И. Гуревич.

Доктор. Ваша фамилия, больной?
Гуревич. Гуревич.
Доктор. Значит, Гуревич. А чем вы можете подтвердить, что вы Гуревич, а не... Документы какие-нибудь есть про себе?
Гуревич. Никаких документов, я их не люблю. Рене Декарт говорил, что...
Доктор (поправляя очки). Имя-отчество?
Гуревич. Кого? Декарта?..
Доктор. Нет, нет, больной, ваше имя-отчество!
Гуревич. Лев Исаакович.
Доктор (из-под очков, в сторону очкастой Валентины). Отмнетьте.
Валентина. Что отметить, простите?
Доктор. Все! Все отметить!.. Родители живы?.. И зачем вам лгать, Гуревич?.. если вы совсем не Гуревич... Так, я еще раз повторяю: ваши родители живы?..
Гуревич. Оба живы, и обоих зовут...
Доктор. Интересно, как их зовут.
Гуревич. Исаак Гуревич. А маму – Розалия Павловна...
Доктор. Она тоже Гуревич?
Гуревич. Да. Но она русская.
Доктор. Ну, а как обстоит дело с вашей матерью?
Гуревич. Вы бестактны, доктор. Что значит «как обстоит дело с матерью?» А с вашей, если вы не сирота, как обстоит?
Доктор. Обратите внимание, больной, я не раздражаюсь. Того же прошу и от вас... А кого вы больше любите, маму или папу? Это для медицины совсем не маловажно.
Гуревич. Больше все-таки папу. Когда мы с ним переплывали Геллеспонт...
Доктор (очкастой Валентине). Отметьте у себя. Больше любит папу-еврея, чем русскую маму... А зачем вас понесло на Геллеспонт? Ведь это, если мне не изменяют познания в географии, – ведь это еще не наша территория…
Гуревич. Ну, это как сказать. Вся территория – наша. Вернее, будет нашей. Но нам не дают туда погулять – видимо, из миротворческих соображений: чтобы мы довольствовались шестой частью обитаемой суши.
Доктор. А... очень широк, этот Геллеспонт?..
Гуревич. Несколько Босфоров.
Доктор. Это вы что же – расстояние измеряете в Босфорах? Вам повезло, больной, вашим соседом по палате будет человек, он измеряет время тумбочками и табуретками, вы с ним споетесь. Так что же такое Босфор?
Гуревич. Ничего нет проще. Даже вы поймете. Когда я по утрам выхожу из дому и иду за бормотухой, то путь мой до магазина занимает ровно 670 моих шагов – а по Брокгаузу, это точная ширина Босфора.
Доктор. Пока все ясно. И часто вы вот так прогуливались?
Гуревич. Когда как. Другие – чаще... Но я – в отличие от них – без всякого форсу и забубенности. Я – только когда печален...
Доктор. Н-ну, печаль печалью. А на какие средства вы... каждый день переходили этот ваш Босфор? Это очень важно...
Гуревич. Так ведь мне все равно, какая работа, я на все готов – массовый сев гречихи и проса... или наоборот... Сейчас я состою в хозмагазине, в должности татарина.
Зинаида Николаевна. И сколько вам платят?
Гуревич. Мне платят ровно столько, сколько моя Родина сочтет нужным. А если б мне показалось мало, ну, я надулся бы, например, и Родина догнала бы меня и спросила: «Лева, тебе этого мало? Может, тебе немножко добавить?» - я бы сказал: «Все хорошо, Родина, отвяжись, у тебя у самой ни хуя нету».
Доктор. (из соображений авантажности). Я понял, что вы больше вольный мореплаватель, а не татарин из хозмага. Встаньте. Сдвиньте ноги. Зажмурьте глаза. Протяните руки вперед.
Гуревич. (делает то, что предписывают). Я могу сесть?
Доктор. Можете, можете. Довольно. Нам уже по существу все понятно. Вот – одна еще деталь: о том, женаты вы или нет, я не спрашиваю: но есть .ли у вас женщина, к которой расположено ваше сердце, та, что сопровождает вас в жизни?
Гуревич. Конечно, есть. Вернее, конечно, была. Когда мы вместе с нею переплывали Гиндукуш... она разбила свою прекрасную голову... о скалы Британского Самоа. В эту минуту (Гуревич почти плачет) ...и вот в эту минуту – судьба выбила палочку из рук маэстро. Я утонул, но выплыл – вы рады, что я выплыл?
Доктор. Из Гиндукуша?
Гуревич. Из Гиндукуша. А чего стоит выплыть из Гиндукуша, если прежде человеку покорялись Дарданеллы?
Доктор. Вот-вот. Для нас такой пациент – большая редкость, я рад, что вы не утонули. А вот когда вы плавали – вы брали с собой бутылку?
Гуревич. Еще бы! И какую бронебойнуню! Уксуснокислого аммония – акулы его не выносят. Как только появляется акула – выливаешь на голову себе и своей подруге немножко уксуснокислого аммония, – и все, акулы кочевряжатся, вконец теряют свои пустые головы, ну... на прощанье лизнут икры моей подруги... но ведь смешно было бы в такой ситуации ревновать... А когда уже дело доходило до Каракорума...
Доктор. А какое сегодня число на дворе? год? месяц?
Гуревич. Какая разница?.. Да и все это для России мельковато – дни, тысячелетья...
Доктор. Понятно. Скажите, больной: случаются ли у вас какие-нибудь наваждения, иллюзии, химеры, потусторонние голоса..?
Гуревич. Вот этим обрадовать нас не могу, не случалось. Но...
Доктор. Что все-таки «но»..?
Гуревич. Да вот я о химерах... Ну для ради чего, например, я изъездил весь свет, пересекал все Куэнь-Луни, избирался на вершины Кон-Тики, – и узнал из всего этого только одно – что в городе Архангельске пустую винную посуду лучше всего сдавать на улице Розы Люксембург!
Доктор. А еще какие странности?
Гуревич. Очень много. Допустим, является желание, чтобы небо было в одних Волопасах. Чтобы никаких других созвездий. И чтобы меня – под этими Волопасами – лишили бы чего-нибудь: чего-нибудь существенного, но не самого дорогого.

Доктор и медсестры нервничают. 3а их спинами безмятежно прогуливается Мордоворот Боренька.

Гуревич (продолжает). Но что мне до Волопасов и Плеяд, когда я стал замечать в себе вот какую странность: я обнаружил, что, подняв левую ногу, я не могу одновременно поднять и правую. Это меня подкосило. Я поделился моим недоумением с князем Голициным...

Доктор дает знак левым глазом - с тем, чтобы Валентина записывала. Она лениво наклоняет конопатому голову.

Гуревич. ...и вот мы с ним пили, пили, пили... чтобы привести мысли в ясность... И я спросил его шепотом, не потревожить бы кoгo,– да и кого, собственно, было тревожить, мы же были одни – кроме нас, никого... так
вот, значит, я, чтоб никого не потревожить, спросил его шепотом: а почему у меня часы идут в обратную сторону? А он всмотрелся в меня, в часы, а потом говорит: «Да по тебе и незаметно, да и выпили, вроде, немного... но только и у меня пошли в обратную».
Доктор. Пить вам вредно, Лев Исакыч...
Гуревич. Будто я этого не понимаю. Говорить мне это сейчас – все равно, положим, что сказать венецианскому мавру, только что потрясенному содеянным, – сказать, что сдавление дыхательного горла и трахеи может вызвать паралич дыхательного центра вследствие асфиксии.
Доктор. Достаточпо, по-моему... Значит, с князем Голицыйным... А с виконтами, графьями, маркизами –- не приходилось водку хлебать?..
Гуревич. Еще как приходилось. Мне, например, звонит граф Толстой...
Доктор. Лeв?
Гуревич. Да отчего же непременно Лев! Если граф – то непременно Лев! Я вот тоже Лев, а ничуть не граф. Мне звонит правнук Льва – и говорит, что у него на столе две бутылки имбирной, а на закусь ничего нет, кроме двух анекдотов о Чапае...
Доктор. И он далеко живет, этот граф Толстой?
Гуревич. Совсем недалеко. Метро «Новокузнецкая», а там совсем рядом. Если вы давно не пили имбпрной...
Доктор. А как вам ? Жозеф де Местр? Виконт де Бражелон? Вы бы их пригласили под забор, шлепнуть из горла... этом... как вы ее называете... бормотухи..?
Гуревич. Охотно. Но чтобы под этим забором были заросли бересклета... И - неплохо бы – анемоны... Но ведь, ходят слухи, они уже все эмигрировали...
Доктор. Анемоны?
Гуревич. Добро бы только анемоны. А то ведь и бражелоны, и жозефы, и крокусы. Все-все бегут. А зачем бегут? А куда бегут? Мне, например, здесь очень нравится. Если что не нравится – так это запрет на скитальчество. И... неуважение к Слову. А во всем остальном...
Доктор. (полномочный тон его переходит в чрезвычайный). Ну, а если с нашей Родиной стрясется беда? Ведь ни для кого не секрет, что наши недруги живут только одной мыслью: дестабилизировать нас, а уж потом окончательно... Вы меня понимаете? Мы с вами говорим не о пустяках. (Обращаясь, к 3инаиде Николаевне.) Сколько у нас в России народностей, языков, племен?
3инаида Николаевна: А черт их знает... Полтыщи есть, наверняка.
Доктор. Вот видите: полтыщи. И как вы думаете, больной, в случае обстоятельств – перед лицом противника – какое племя окажется самым надежным? Вы – человек грамотный, знаете толк в бересклетах и анемонах – и знаете, что они от нас почему-то убегают... И вот – гроза разразилась – в каком вы строю, Лев Исакович?
Гуревич. Вообще-то я противник всякой войны. Война а портит солдат, разрушает шеренгу и пачкает мундиры. Великий Князь Константин Павлович. Но это ничего не значит. Как только моя Отчизна окажется на грани катастрофы…
Доктор (в сторону Валентины). Запишите и это.
Гуревич. Как только моя Отчизна окажется на грани катастрофы, когда Она скажет: «Лева! Брось пить, вставай и выходи на небытия» - тогда...

Оживление в зале. Стук каблучков справа - и в приемный покой стремительно, но без суеты вплывает медсестра Натали. Глаза занимают почти половину улыбчатой физиономии. Ямка на щеке. Волосы па затылке, совершенно черные, скреплены немыслимой заколкой. Все отдает славянским покоем, кротостью, но и Андалузией - тоже.

Доктор. Вы очень кстати, Наталья Алексеевна (обычнгый обмен приветствиями между дамами, и все такое. Натали усаживается рядом с Зинайдой).
Натали. Новичок... Гуревич?! Сколько лет, сколько...
Доктор. Мы уже, по существу, заканчиваем беседу с больным. Не отвлекать внимания, Наталья Алексеевна, и никаких сепаратностей... Осталось выяснить только несколько обстоятельств - и в палату...
Гуревич (одушевленный присутствием Натали, продолжает). Мы говорили об Отчизне и катастрофе. Итак, я люблю Россию, она занимает шестую часть моей души. Теперь, наверно, уже немножко побольше... (Смех и зале.) Каждый нормальный гражданин должен быть отважным воином, точно так же, как всякая нормальная моча должна быть светло-янтарного цвета. (Вдохновенно цитирует из Хераскова.)

Готовы защищать отечество любезно,
Мы рады с целою вселенной воевать.

Но только вот какое соображение сдерживает меня: за такую Родину, такую Родину, я, нравственно плюгавый хмырь, просто недостоин сражаться.
Доктор. Ну, почему же? Мы вас тут подлечим... и...



KiadóВагриус
Az idézet forrásaСобрание сочинений, том 1., стр.171–179.

Walpurgis-éj, avagy a kővendég léptei (Magyar)

SZEREPLŐK:

A KÓRHÁZ FŐORVOSA (DOKTOR)
NATALI – „a nő”
LJUSZI – ápolónővér
TAMAROCSKA
BORENYKA, ápoló, csúfnevén Malacpofa
GUREVICS
PROHOROV - a hármas kórterem szobaparancsnoka
ALJOHA - csúfnevén Ellenzéki, Prohorov fegyverhordozója
VOVA - melankolikus falusi öregember
SZERJOZSA KLEJNMIHEL - ábrándos lelkületű, jámbor fiú
VITYA - félénk nagybélű
KOLJA - nyálasszájú intellektuel
PASKA JERJOMIN - a hármas kórterem komszomoltitkára
MIHALICS „ellentengernagy”
HOHULJA - öreg szexuálmisztikus és sátánista
HORDÁGYAS KÖVÉR SZANITÉCEK - akik az utolsó felvonásban elviszik a holttesteket
SZTASZIK

A cselekmény április 30-án nappal és május elsejére virradó éjszaka játszódik.

ELSŐ FELVONÁS
(EGYÚTTAL A PROLÓGUS)

Kórházi rendelőszoba. Balra helyezkedik el a bizottság: a kórház főorvosa, aki négyszögletes arcával nagyon hasonlít Georgij Szviridov zeneszerzőre (a továbbiakban egyszerűen Doktor). Két oldalán két fehérköpenyes hölgy: Tamarocska és a hajlott hátú, minden iránt közönyös, szemüveges Ljuszi. Mögöttük kimérten járkál fel-alá Borenyka ápoló, ő a Malacpofa. Az asztal másik végén a „dögszállítóval” (mentővel) imént behozott Gurevics (esetleg kioldozott kényszerzubbonyban).

DOKTOR Mi a vezetékneve harminchármas?
GUREVICS Gurevics.
DOKTOR Szóval Gurevics. És mivel tudja igazolni, hogy maga Gurevics, és nem pedig más... Vannak valamilyen iratai?
GUREVICS Semmilyen iratom sincs, nem szeretem az iratokat. Descartes azt mondta, hogy!...
DOKTOR (megigazítja a szemüvegét) Keresztneve?
GUREVICS René.
DOKTOR A maga keresztnevét kérdeztem!
GUREVICS Lev Iszaakovics.
DOKTOR (a szemüveg alól felnézve, a pápaszemes Ljuszi felé) Tegyen mellé csillagot!
LJUSZI Hová, hová tegyek csillagot?
DOKTOR A 33-as mellé. A szülei élnek?
GUREVICS Élnek.
DOKTOR Érdekes, hogy hívják őket?
GUREVICS Iszaak Gurevics és Rozalija Pavlovna.
DOKTOR És... tisztán tudományos szempontból kérdem: a mamát vagy a papát szereti jobban?
GUREVICS Talán mégiscsak a papát. Amikor átúsztam vele a Helleszpontoszt...
DOKTOR (a pápaszemes Ljuszinak) Jegyezze fel! Jobban szereti a zsidó apját, mint az orosz anyját. És hogyan kerültek maguk a Helleszpontoszra? Hiszen az, ha földrajzi ismereteim nem csalnak, még nem a mi területünk.
GUREVICS Hát, hogy is mondjam? Minden terület a miénk. Pontosabban, a miénk lesz.
DOKTOR És... nagyon széles a Helleszpontosz?
GUREVICS Néhány Boszporusz.
DOKTOR Hogyhogy? Maga boszporuszokban méri a távolságot? Szerencséje van, 33-as, lesz egy szobatársa, aki éjjeliszekrényekben és hokedlikben méri az időt. Meg fogják érteni egymást. De hogy jön ide a Boszporusz?
GUREVICS Mi sem egyszerűbb. Még maga is felfoghatja. Amikor reggelente elmegyek hazulról nyakolajért, a boltig éppen hatszázhetven lépést kell megtennem; a Brockhaus szerint ez a Boszporusz pontos szélessége.
DOKTOR Egyelőre nem világos. És gyakran szokta ezt a sétát megtenni?
GUREVICS Mikor hogy. Mások gyakrabban. De én, tőlük eltérően, minden fennhéjázás és duhajkodás nélkül. Én - csak amikor szomorú vagyok.
DOKTOR És miből telik erre az átkelésre a maga Boszporuszán? Tudományos szempontból ez engem nagyon...
GUREVICS Nekem aztán tökmindegy, mi a munkám - nagyüzemi hajdina- és kölesvetés... vagy fordítva... Jelenleg egy háztartási boltban dolgozom, segédmunkásként.
DOKTOR (Ljuszihoz) A csillag mellé tegyen keresztet: nemzetisége: zsidó, foglalkozása: ???????. És mennyit fizetnek ott magának?
GUREVICS Pontosan annyit fizetnek, amennyit a Hazám szükségesnek lát. És ha én ezt kevesellném, ha duzzogni kezdenék, például, és a Haza utánam szaladna és megkérdezné: „Ljova, kevés ez neked? Talán tegyünk hozzá valamicskét?”, én azt mondanám: „Minden rendben, szállj le rólam, Hazám, hiszen magadnak sincs egy kurva fityinged sem. Örüljünk, hogy lyuk van a seggünkön.”
DOKTOR (engedékenyen) Ha jól értettem, maga inkább szabad tengeri hajós, mint segédmunkás egy háztartási boltban. Álljon fel! Zárja össze a lábát! Csukja be a szemét! Nyújtsa ki a karját!
GUREVICS (megteszi, amit parancsolnak neki) Leülhetek?
DOKTOR Hogyne, hogyne. Elég volt. Lényegében mindent tisztáztunk... Mellesleg, hányadika van ma odakint? Év? Hónap?
GUREVICS Nem mindegy? Hiszen mindez oly potomság Oroszország számára - napok, évezredek...
DOKTOR Világos. Mondja, beteg: vannak-e olykor érzéki csalódásai, káprázatai, agyrémei, hall-e túlvilági hangokat?
GUREVICS Ezzel nem tudok örömet szerezni magának - soha nem hallottam. Ámbár...
DOKTOR Igen, mondja csak!
GUREVICS Az agyrémekről beszélek. Hát mi az ördögnek jártam be, például, az egész világot, szeltem át mindenféle szigeteket, kuenyt meg lunyit, kapaszkodtam fel a Kon-Tiki csúcsaira - ha mindössze egyetlen dolgot tudtam meg: Arhangelszkben a Rosa Luxemburg utcában lehet visszaváltani az üres borosüvegeket?
DOKTOR És még milyen furcsaságokat észlelt?
GUREVICS Nagyon sokat. Tegyük fel, kedvem támad, hogy az égen csupa Pásztorcsillag legyen. Hogy egyetlen más csillagkép sem. És hogy engem - ezek alatt a Pásztorcsillagok alatt - fosszanak meg valamitől: valami lényegestől, de nem a legdrágábbtól.

A doktor és a nővérek idegesek lesznek. Hátuk mögött nyugodtan járkál Borenyka-Malacpofa.

(Folytatja) De mi közöm nekem a Pásztorcsillagokhoz és a Fiastyúkhoz, amikor a következő furcsaságot tapasztaltam magamon: felfedeztem, hogy ha a bal lábamat felemelem, egyidejűleg nem tudom felemelni a jobbot is. Értetlenségemet megosztottam Golicin herceggel...

A doktor a bal szemével jelt ad Ljuszinak, hogy ezt írja fel. Az lomhán hajtja le szeplős fejét.

...és csak ittunk, ittunk, ittunk... hogy világosságot gyújtsunk a fejünkben... Suttogva kérdeztem meg tőle, nehogy felzavarjak valakit, habár tulajdonképpen nem volt kit zavarnom, elvégre kettesben voltunk, rajtunk kívül senki. Tehát, szóval, én, hogy senkit se zavarjak, suttogva megkérdeztem tőle: miért jár visszafelé az órám? Ő meg előbb rám meredt, majd az órára, aztán azt mondta: „Nem is nagyon látszik rajtad, hogy be vagy állítva... mellesleg az enyém is visszafelé jár.”
DOKTOR Magának árt az ivás, Lev Iszaakics...
GUREVICS Nekem mondja! Teljesen fölösleges erről beszélni, mintha szörnyű tettének elkövetése után azt magyarázgatnák a velencei mórnak, hogy a légcső és a trachea megszorítása a légzőközpont bénulását idézi elő asphyxia következtében.
DOKTOR Elég, azt hiszem... Szóval Golicin herceggel... Hát vicomtokkal, grófokkal, márkikkal nem volt még alkalma vodkázni?
GUREVICS Már hogy ne lett volna! Felhív, például, Tolsztoj gróf...
DOKTOR Lev?
GUREVICS Miért éppen Lev? Ha már gróf, akkor okvetlenül Levnek kell lennie? Én magam is Lev vagyok, de egy csöppet se gróf. Felhív Lev dédunokája, és azt mondja, hogy ott áll az asztalán két üveg gyömbéres, de hozzávalója semmi sincs, két Csapajev-viccen kívül.
DOKTOR És messze lakik ez a Tolsztoj gróf?
GUREVICS Egyáltalán nem. „Novokuznyeckaja” metróállomás, és onnan már egész közel. Ha rég nem ivott gyömbéres vodkát...
DOKTOR És hogy tetszene magának Joseph de Maistre? Vicomte de Bragellone? Őket is meghívná a kerítés alá, hogy ebből a - hogy is hívja? - nyakolajból beigyanak?
GUREVICS Örömest. De csak akkor, ha ez alatt a kerítés alatt kecskerágóbokor van. Szellőrózsa se lenne rossz. De az a hír járja, hogy már mind emigráltak.
DOKTOR A szellőrózsák?
GUREVICS Jó is lenne, ha csak a szellőrózsák. De a brazselonok is, a zsozefek is, a sáfrányok is. Mind-mind menekül. De miért menekülnek? És ugyan hová? Nekem, például, minden nagyon tetszik itt. Ha valami mégse tetszik, akkor az az, hogy tilos csavarogni. És... hogy nem tisztelik az Igét. De minden egyéb...
DOKTOR (teljhatalmú hanghordozása rendkívülivé változik) Na, és ha a mi Hazánkkal valami baj történne? Hiszen senki előtt sem titok, hogy ellenségeinket az az egy gondolat élteti, hogy destabilizáljanak bennünket, és azután már véglegesen... Ért engem? Nem babra megy ám a játék. (Tamarocskához fordulva) Hány nemzetiség, nyelv néptörzs van a mi Oroszhonunkban?
GUREVICS Tudja a fene...
TAMAROCSKA Biztos van vagy félezer.
DOKTOR Na, látja: félezer. És mit gondol, 33-as, szükség esetén - az ellenség színe előtt - melyik néptörzs bizonyul a legmegbízhatatlanabbnak? Maga művelt ember, ért a kecskerágókhoz és a szellőrózsához, és tudja, hogy azok valamiért menekülnek tőlünk. De ha kitör a vihar, maga melyik oldalon áll majd, Lev Iszaakovics?
GUREVICS Én elvből minden háború ellen vagyok. A háború rongálja a katonákat, tönkreteszi az alakzatot és bepiszkítja az egyenruhát. Konsztantyin Pavlovics nagyherceg... De ez nem jelent semmit. Ha az én Szülőhazám a katasztrófa szélére sodródik, és így szól hozzám: „Ljova! Hagyd abba az ivást, kelj fel és lépj elő a nemlétből!” - akkor én...

Élénkség a teremben. Jobbról cipősarok-kopogás hallatszik - a rendelőbe szélsebesen, de minden hűhó nélkül beront Natali nővér. Mosolytól sugárzó arcának majdnem a felét teszik ki a szemei. Orcája gödrös. Tarkójára fésült, szénfekete haját elképesztő hajtű fogja össze. Lényéből szláv szelídség árad, de Andalúzia sem hiányzik belőle.

DOKTOR A legjobbkor jött, Natalja Alekszejevna.

A hölgyek közt szokásos üdvözletváltások és egyebek. Natalja Ljuszi mellé telepszik.

NATALI Újonc... Gurevics?... Ezer éve...
DOKTOR Mi lényegében már a beteggel való beszélgetés végén járunk. Ne vonja el a figyelmet, Natalja Alekszejevna, és ne térítse vakvágányra... Néhány körülményt kell még tisztáznunk, és - irány a kórterem.
GUREVICS (Natali jelenlététől fellelkesülve folytatja) A Szülőhazáról és a katasztrófáról esett szó. Tehát, én szeretem Oroszországot, a lelkem egyhatodrészét foglalja el. Mostanra biztosan, már egy kicsivel többet is...

Nevetés a teremben.

Minden normális honpolgárnak bátor harcosnak kell lennie, pontosan úgy, mint ahogy minden normális vizelet világos-borostyánszínű. (Ihletetten idézi Heraszkovot) [G. eposz]

„Készek vagyunk honunkért harcba szállni
Az egész világmindenséggel is.”

Egy, csak egy megfontolás tart vissza engem: ilyen Hazáért, egy ilyen Szülőhazáért, én, erkölcsi nulla, hitvány senki, méltatlan vagyok harcba szállni.
DOKTOR Ugyan, miért? Mi itt kikezeljük magát és...




minimap